Неточные совпадения
Председатель принял Чичикова
в объятия, и
комната присутствия огласилась поцелуями; спросили друг друга о здоровье;
оказалось, что у обоих побаливает поясница, что тут же было отнесено к сидячей жизни.
Лишь только они с Анисьей принялись хозяйничать
в барских
комнатах вместе, Захар что ни сделает,
окажется глупостью. Каждый шаг его — все не то и не так. Пятьдесят пять лет ходил он на белом свете с уверенностью, что все, что он ни делает, иначе и лучше сделано быть не может.
Старик один засмеялся; Аркадий выразил улыбку на своем лице. Базаров только затянулся. Беседа продолжалась таким образом около часа; Аркадий успел сходить
в свою
комнату, которая
оказалась предбанником, но очень уютным и чистым. Наконец вошла Танюша и доложила, что обед готов.
Минут через десять Суслова заменил Гогин, но не такой веселый, как всегда. Он
оказался более осведомленным и чем-то явно недовольным. Шагая по
комнате, прищелкивая пальцами, как человек
в досаде, он вполголоса отчетливо говорил...
В соседней
комнате оказалась Агафья, и когда он
в халате,
в туфлях вышел туда, — она, сложив на груди руки, голые по локти, встретила его веселой улыбкой.
Потом он шагал
в комнату, и за его широкой, сутулой спиной всегда
оказывалась докторша, худенькая, желтолицая, с огромными глазами. Молча поцеловав Веру Петровну, она кланялась всем людям
в комнате, точно иконам
в церкви, садилась подальше от них и сидела, как на приеме у дантиста, прикрывая рот платком. Смотрела она
в тот угол, где потемнее, и как будто ждала, что вот сейчас из темноты кто-то позовет ее...
Пообедав, он ушел
в свою
комнату, лег, взял книжку стихов Брюсова, поэта, которого он вслух порицал за его антисоциальность, но втайне любовался холодной остротой его стиха. Почитал, подремал, затем пошел посмотреть, что делает Варвара;
оказалось, что она вышла из дома.
Сердито, звонким голоском Морозов посоветовал ему сначала привести себя
в порядок, постричься, помыться. Через минуту Гапон сидел на стуле среди
комнаты, а человек с лицом старика начал стричь его. Но, видимо, ножницы
оказались тупыми или человек этот — неловким парикмахером, — Гапон жалобно вскрикнул...
«Один из студентов, возвращенных из Сибири, устроил здесь какие-то идиотские радения с гимназистками: гасил
в комнате огонь, заставлял капать воду из умывальника
в медный таз и под равномерное падение капель
в темноте читал девицам эротические и мистические стишки. Этим он доводил девчонок до истерики, а недавно
оказалось, что одна из них, четырнадцати лет, беременна».
Его не слушали. Рассеянные по
комнате люди, выходя из сумрака, из углов, постепенно и как бы против воли своей, сдвигались к столу. Бритоголовый встал на ноги и
оказался длинным, плоским и по фигуре похожим на Дьякона. Теперь Самгин видел его лицо, — лицо человека, как бы только что переболевшего какой-то тяжелой, иссушающей болезнью, собранное из мелких костей, обтянутое старчески желтой кожей;
в темных глазницах сверкали маленькие, узкие глаза.
Клим сидел с другого бока ее, слышал этот шепот и видел, что смерть бабушки никого не огорчила, а для него даже
оказалась полезной: мать отдала ему уютную бабушкину
комнату с окном
в сад и молочно-белой кафельной печкой
в углу.
В трех гостиницах места действительно не
оказалось,
в четвертой заявили, что дают каждую
комнату на двоих.
Клим ожидал, что жилище студента так же благоустроено, как сам Прейс, но
оказалось, что Прейс живет
в небольшой комнатке, окно которой выходило на крышу сарая;
комната тесно набита книгами,
в углу — койка, покрытая дешевым байковым одеялом, у двери — трехногий железный умывальник, такой же, какой был у Маргариты.
Осторожно, не делая резких движений, Самгин вынул портсигар, папиросу, — спичек
в кармане не
оказалось, спички лежали на столе. Тогда он, спрятав портсигар, бросил папиросу на стол и сунул руки
в карманы. Стоять среди
комнаты было глупо, но двигаться не хотелось, — он стоял и прислушивался к непривычному ощущению грустной, но приятной легкости.
Самгин решил выйти
в сад, спрятаться там, подышать воздухом вечера; спустился с лестницы, но дверь
в сад
оказалась запертой, он постоял пред нею и снова поднялся
в комнату, — там пред зеркалом стояла Марина, держа
в одной руке свечу, другою спуская с плеча рубашку.
Открыл форточку
в окне и, шагая по
комнате, с папиросой
в зубах, заметил на подзеркальнике золотые часы Варвары, взял их, взвесил на ладони. Эти часы подарил ей он. Когда будут прибирать
комнату, их могут украсть. Он положил часы
в карман своих брюк. Затем, взглянув на отраженное
в зеркале озабоченное лицо свое, открыл сумку.
В ней
оказалась пудреница, перчатки, записная книжка, флакон английской соли, карандаш от мигрени, золотой браслет, семьдесят три рубля бумажками, целая горсть серебра.
Но, находясь
в грязненькой, полутемной
комнате регистратуры, он увидел пред собой розовощекого маленького старичка, старичок весело улыбался, ходил на цыпочках и симпатично говорил мягким тенорком. Самгин не мог бы объяснить, что именно заставило его попробовать устойчивость старичка. Следуя совету Марины, он сказал, что занимается изучением сектантства. Старичок
оказался не трудным, — внимательно выслушав деловое предложение, он сказал любезно...
Там вдруг
оказался сидящим некто, бог знает как вошедший, потому что его еще не было
в комнате, когда Иван Федорович, возвратясь от Смердякова, вступил
в нее.
В 1923–1924 годах на месте, где были «Мясницкие» меблированные
комнаты, выстроены торговые помещения. Под ними
оказались глубоченные подвалы со сводами и какими-то столбами, напоминавшие соседние тюрьмы «Тайного приказа», к которому, вероятно, принадлежали они. Теперь их засыпали, но до революции они были утилизированы торговцем Чичкиным для склада молочных продуктов.
В начале зимы его перевезли
в Лефортовский гошпиталь;
оказалось, что
в больнице не было ни одной пустой секретной арестантской
комнаты; за такой безделицей останавливаться не стоило: нашелся какой-то отгороженный угол без печи, — положили больного
в эту южную веранду и поставили к нему часового. Какова была температура зимой
в каменном чулане, можно понять из того, что часовой ночью до того изнемог от стужи, что пошел
в коридор погреться к печи, прося Сатина не говорить об этом дежурному.
Но Женьки нигде не было — ни
в ее
комнате, ни
в Тамариной. Заглянули
в другие каморки, во все закоулки… Но и там ее не
оказалось.
Одним из таких счастливцев
оказался мой земляк Б-вин, сын председателя палаты. Он перешел сюда из Казани. Я отыскал его
в плохонькой
комнате, где-то на Никитской; но для меня и невзрачная студенческая «меблировка» казалась чем-то соблазнительным, и хотя мы с ним были на «ты», но я смотрел на него как на избранника.
Кроме Бедекера печатного, у меня
оказался и живой путеводитель — А.И.Бенни, который нашел мне
комнату в том доме, где и он квартировал,
в квартале Британского музея, около самой бойкой и шумной Oxford Street.
Оказалось, что это был тот же самый Балмашевский, но… возмутивший всех циркуляр он принялся применять не токмо за страх, но и за совесть: призывал детей, опрашивал, записывал «число
комнат и прислуги». Дети уходили испуганные, со слезами и недобрыми предчувствиями, а за ними исполнительный директор стал призывать беднейших родителей и на точном основании циркуляра убеждал их, что воспитывать детей
в гимназиях им трудно и нецелесообразно. По городу ходила его выразительная фраза...
Про маму же с Лизой мне давно уже стало известно, что они обе (для моего же спокойствия, думал я) перебрались наверх,
в бывший мой «гроб», и даже подумал раз про себя: «Как это могли они там вдвоем поместиться?» И вдруг теперь
оказывается, что
в ихней прежней
комнате живет какой-то человек и что человек этот — совсем не Версилов.
Но
в комнате Ламберта уже не
оказалось: он ушел.
Они поместили его не
в моей
комнате, а
в двух хозяйских, рядом с моей. Еще накануне, как
оказалось, произведены были
в этих
комнатах некоторые изменения и украшения, впрочем самые легкие. Хозяин перешел с своей женой
в каморку капризного рябого жильца, о котором я уже упоминал прежде, а рябой жилец был на это время конфискован — уж не знаю куда.
Здесь свечечка
оказывалась еще бессильнее при темных обоях
комнаты. Только один неуклюжий, запыленный чехол, окутывавший огромную люстру с хрустальными подвесками, невозможно выделялся из густого мрака, и из одной щелки этого чехла на Помаду смотрел крошечный огненный глазок. Точно Кикимора подслушала Помадины думы и затеяла пошутить с ним: «Вот, мол, где я сижу-то: У меня здесь отлично,
в этом пыльном шалашике».
На другой день вечером он поехал к Туркиным делать предложение. Но это
оказалось неудобным, так как Екатерину Ивановну
в ее
комнате причесывал парикмахер. Она собиралась
в клуб на танцевальный вечер.
Потом случилось что-то странное. Ромашову показалось, что он вовсе не спал, даже не задремал ни на секунду, а просто
в течение одного только момента лежал без мыслей, закрыв глаза. И вдруг он неожиданно застал себя бодрствующим, с прежней тоской на душе. Но
в комнате уже было темно.
Оказалось, что
в этом непонятном состоянии умственного оцепенения прошло более пяти часов.
Все эти слова Егора Егорыча Сусанна слушала, трепеща от восторга, но Муза — нет, по той причине, что, по отъезде матери и сестры, ей
оказалось весьма удобным жить
в большом и почти пустынном доме и разыгрывать свои фантазии, тогда как понятно, что
в Москве у них будут небольшие
комнаты, да, пожалуй, и фортепьяно-то не
окажется.
«Зачем это она пришла ко мне?» — думал он, желая
в это время куда-нибудь провалиться. Первое его намерение было продолжать спать; но это
оказалось совершенно невозможным, потому что становиха, усевшись
в соседней
комнате на диване, начала беспрестанно ворочаться, пыхтеть, кашлять, так что он, наконец, не вытерпел и, наскоро одевшись, вышел к ней из спальни; лицо у него было страшно сердитое, но становиха этим, кажется, нисколько не смутилась.
— Выпьемте, а то обидится, — шепнул Миротворский Вихрову. Тот согласился. Вошли уже собственно
в избу к Ивану Кононову;
оказалось, что это была почти
комната, какие обыкновенно бывают у небогатых мещан; но что приятно удивило Вихрова, так это то, что
в ней очень было все опрятно: чистая стояла
в стороне постель, чистая скатерть положена была на столе, пол и подоконники были чисто вымыты, самовар не позеленелый, чашки не загрязненные.
— Видать есть многое, многое! — вскрикивал с каким-то даже визгом Рагуза, так что Вихров не
в состоянии был более переносить его голоса. Он встал и вышел
в другую
комнату, которая
оказалась очень большим залом. Вслед за ним вышел и Плавин, за которым, робко выступая, появился и пианист Кольберт.
Вообще детские игры он совершенно покинул и повел, как бы
в подражание Есперу Иванычу, скорее эстетический образ жизни. Он очень много читал (дядя обыкновенно присылал ему из Новоселок, как только случалась оказия, и романы, и журналы, и путешествия); часто ходил
в театр, наконец задумал учиться музыке. Желанию этому немало способствовало то, что на том же верху Александры Григорьевны
оказались фортепьяны. Павел стал упрашивать Симонова позволить ему снести их к нему
в комнату.
— Я к вам постояльца привел, — продолжал Неведомов, входя с Павлом
в номер хозяйки, который
оказался очень пространной
комнатой. Часть этой
комнаты занимал длинный обеденный стол, с которого не снята еще была белая скатерть, усыпанная хлебными крошками, а другую часть отгораживали ширмы из красного дерева, за которыми Каролина Карловна, должно быть, и лежала
в постели.
Все переходили по недоделанному полу
в комнату Мари, которая
оказалась очень хорошенькой
комнатой, довольно большою, с итальянским окном, выходившим на сток двух рек; из него по обе стороны виднелись и суда, и мачты, и паруса, и плашкотный мост, и наконец противоположный берег, на склоне которого размещался монастырь, окаймленный оградою с стоявшими при ней угловыми башнями, крытыми черепицею, далее за оградой кельи и службы, тоже крытые черепицей, и среди их церкви и колокольни с серебряными главами и крестами.
Таким образом, если вы поселитесь
в комнате второго этажа, вы
окажетесь как раз
в центре]
Мальчуган смотрит на меня и тихонько посмеивается. Я нахожусь
в замешательстве, но внутренно негодую на Гришу, который совсем уж
в опеку меня взял. Я хочу идти
в его
комнату и строгостью достичь того, чего не мог достичь ласкою, но
в это время он сам входит
в гостиную с тарелкой
в руках и с самым дерзким движением — не кладет, а как-то неприлично сует эту тарелку на стол. На ней
оказывается большой кусок черного хлеба, посыпанный густым слоем соли.
К счастию, начались каникулы, и она могла запереться
в своей
комнате. Но она очень хорошо понимала, что никакая изолированность не спасет ее."Пропала!" —
в этом слове заключалось все ее будущее. Признаки предстоящей гибели уже начали
оказываться.
В праздничные дни молодые сельские парни гурьбою останавливались против ее окон и кричали...
Оказалось, однако ж, что это совсем не брат, а любовник, и — о ужас! — что не раз, с пособием судомойки, он проникал ночью
в комнату m-lle Therese, рядом с
комнатой ангелочка!
В эти-то с таким удобством убранные
комнаты лакей принес маленький, засаленный чемоданчик Калиновича и, как нарочно, тут же отпер небольшой резного ореха шкапчик,
в котором
оказался фарфоровый умывальник и таковая же лохань.
Вскоре, однако,
в соседних
комнатах раздались радостные восклицания княжны, и на террасу вбежал маленький князек, припрыгивая на одной ноге, хлопая
в ладони и крича: «Ма тантенька приехала, ма тантенька приехала!..» — и под именем «ма тантеньки»
оказалась Полина, которая шла за ним
в сопровождении князя, княжны и m-r ле Грана.
Ее словно не было
в живых, и о ней только невзначай вспомнили два или три человека, которые, возвращаясь однажды ночью из клуба, неожиданно увидели слабый свет
в окнах ее
комнаты; но и тут, по всем наведенным на другой день справкам,
оказалось, что Глафира Васильевна приезжала
в город на короткое время и затем выехала.
— Меридианова нет дома, и он,
оказывается, даже не ночевал, — объявил
в эту минуту возвратившийся
в свою
комнату бледный Висленев.
В комнате я один, на столе пустая посуда, а из окна дует холодом и сыплет снег. Окно было разбито, стекла валялись на полу. Дворник стучал по раме, забивая окно доской.
Оказалось, что свинья, случайно выпущенная из хлева извозчиком, выдавила боком мое окно.
Я молчала, от волнения горели щеки. Что если
в райкоме сделают предварительную политпроверку, и я не подойду? До черта будет тяжело и стыдно. Наверное, там будет заседать целая комиссия.
Оказалось все очень просто:
в пустой
комнате сидел парень. Он нас только спросил, работали ли мы
в этой области, и записал, какой ступенью хотим руководить. Буду работать на текстильной фабрике, там все больше девчата. С ребятами интереснее, а с девчатами легче.
Еще на дворе были слышны пьяные голоса, звон посуды.
Оказывается, у Шерстобитова
в комнате пьянка. К нему я не пошла, сидела у Женьки. Мимо нас тяжело топали нетвердою поступью. Ребят рвало
в коридоре, и они снова шли пить.
Около семи часов дом начинал вновь пробуждаться. Слышались приготовления к предстоящему чаю, а наконец раздавался и голос Порфирия Владимирыча. Дядя и племянница садились у чайного стола, разменивались замечаниями о проходящем дне, но так как содержание этого дня было скудное, то и разговор
оказывался скудный же. Напившись чаю и выполнив обряд родственного целования на сон грядущий, Иудушка окончательно заползал
в свою нору, а Аннинька отправлялась
в комнату к Евпраксеюшке и играла с ней
в мельники.
Даже будуар Ирены Станиславовны, несмотря на то, что мы назвали его кунсткамерой, не бросался
в глаза своею роскошью, и только при внимательном осмотре
оказывалось, что каждая принадлежность этой
комнаты сама по себе представляет из себя чудо искусства.